November 6th, 2015

Запахи

Всегда хотел написать пост о моих любимых, не скажу что всех, запахах.
Один из них- запах подгоревшего масла из супа на плите смешанный с запахом хлорки. Запах хлорки везде, а плита- на кухне, огромная, размером в несколько кроватей, потому что я сам маленький, кровати маленькие и я - в детском саду. Запах безысходности. Запах брошенности навсегда и это "навсегда" случается каждое утро. Маленькие смерти. Много маленьких смертей. Половину кредита своей потенциальной депрессии я отдал как раз в то время.
А еще - запах ветра в Московском метро. Я помню его с детства, когда мы с родителями бывали проездом в Москве. И потом тоже. Уникальный московский запах. Запах душкинской Маяковской, Площади Ногина, откуда я пешком шел в институт ( Кузнецкого Моста - не было!). Запах последнего ветра выдуваемого из труб туннелей на Автозаводской, а мне еще добиратся до Марьиной Рощи. И, не разделяя, раз говорим о моей любимой Москве, - запах кофе в ГУМе. Точка. В ГУМе 70-80-х годов. Таких запахов, на весь магазин, на весь квартал уже нет. Запах можно было резать ножом и продавать на вес. Причем, запах был высшего качества. Наверное, того кофейного магазина в ГУМе уже нет да и меня, тогдашнего, не понимающего ничего в кофе, тоже не существует, а запах - остался. Я его помню и всегда могу сравнить.
А сегодня на улице случайно учуял запах жженой серы, как из русской хлопушки. Я мысленно добавил запах елки и, даже без запаха мандаринов, запахло новым 1972 годом! Я ненавижу вас, примитивные одноклассники! И сейчас вы меня никак не достанете. Я буду есть конфеты и смотреть Капитана Тенкеша по телику а потом летить его из пластилина. А впереди еще неделя и родители на работе, и это и есть настоящая свобода
Интересно, я родился в год собаки. У меня, правда, очень хороший нюх. И люблю кости. Хотел было написать: Я верен тем, кого я люблю. Но раздумал.


Пилот W. Пирамидкин, "Запах". х/м, 12х17 м., 2015. Собственность автора.

Мой Государственный Экзамен (Повторение)

Знаю, так не делают, но... Прочитал свою старую запись.. Нет, ребята, это - не я. Я так хорошо никогда не писал и не пишу.

В далекие Брежневские времена, когда я заканчивал институт, я должен был сдать Государственный Экзамен. Государственный Экзамен был только один, но очень важный! Это был Научный коммунизм.
Но так случилось, что я вообще ни разу на занятиях по этому научному коммунизму–то и не был, ничего о нем не слышал и даже не представлял, что это такое. И когда все его сдавали, я, по какой–то причине, на экзамен не пришел. Но мне сказали, типа: Придешь через 2 недели, 16, скажем, мая, к 5–и вечера сюда, на кафедру, и сдашь экзамен тому, кто тут будет.
Я сказал: хорошо. 2 недели где–то проболтался, ни хрена ничего не выучил и, вдобавок, проснулся утром 16 мая с глубочайшего похмелья в каком–то общежитии дворников в палатах Сретенского монастыря.
Ни о какой опохмелке не могло идти и речи. Я думал, что оклемаюсь к 5–и, но отравление алкоголем было настолько сильным, что я только к обеду я смог сползти с кровати. Душ не помог, есть я не мог. Читать я разучился да и учебника не было. Я побрился какой–то открывашкой для бутылок и направился в институт. Ноги дрожат, глаза слезятся, ветер валит с ног. С большим трудом преодолел я тот путь, поднялся на 5–й этаж, открываю дверь... Батюшки! А там за столом сидит молодая, красивая девушка — научный коммунист!
Что вам, спрашивает молодой женский коммунист. Ах, экзамен сдавать... Тут она бросает наконец на меня свой взгляд и уже, почему–то с брезгливостью спрашивает: а Вы, вообще–то, готовы?
Готов! — выдает мой желудок. Садитесь, берите билет — говорит она презрительно. И тут открывается дверь и входит еще одна преподавательница, еще краше и моложе и вожделенней прежней. Посмотрела на меня оценивающе, все поняла и стали они меж собой терки тереть. А я — сижу, дышу последним воздухом в моей жизни...
Потом одна из них говорит: готовы? Рассказывайте. Я начинаю пытаться что–либо сказать,но у меня все умные слова, что я накопил за 20 с лишним лет — не вспоминаются. На уму остались только простые, примитивные., такие как : колбаса, наливай (глагол), рубль. Не могу же я ими оперировать чтоб полноценно раскрыть тему поставленную мне в билете! Они смотрят на меня и не понимают: у них, понимаешь, серьезная работа, а тут недочеловек пытается им впарить какое–то говно. Даже не говно а вообще — ничто! Я вижу, они не идейные, но так ведь — не по–московски. Нельзя нарушать правила игры. Они даже не поправляют меня, эти московские девочки–аспирантки, чуть старше меня. Они точно знают, что те люди, кто не может сказать фразу типа:"Научный коммунизм коммунизму научному наука коммунизма", теx вообще не может быть. Они такиx людей не видели. Такое не могут сказать, наверное, только обосранные кроты. И я вот сижу сейчас перед ними, недочеловек, обосранный крот и даже то, что я говорю по–русски их не волнует. Презрение перевешивает удивление.
Вообщем, они говорят мне: Пошел нах! И я понимаю, что это честно, и если бы они с самого начала приняли бы меня как полноценного оппонента, я бы согласился б и ушел.. Но они же, по моему внешнему виду сразу же заключили, что я недочеловек, и потому я не стал их в этом переубеждать и, как недочеловек, пролепетал: а поставте мне тройку, мне очень надо...
Ох, что тут начлось... Как они унижали меня! Каких только уничижительных слов про меня они мне не наговорили! Ужас. Все унижения, что пережили они от мальчиков–мужчин–отцов–ёб... — отозвались в тех словах что высказаны были мне ими. Они ругали меня почти пол–часа! Периодически они выгоняли меня, но я не уходил. И они, видимо и не хотели, чтоб я ушел. Красивые, милые, сексапильные девчонки! Драть бы вас и драть! А я тут сижу и слушаю всякие ваши гадости...
Вообщем, натешились они, поставили тройку и выкинули зачетку в коридор. Шел я и думал: нет у меня никакого чувства собственного достоинства! Говно я говно. Но радость победы перевешивала: проиграли коммунисты! А сейчас вот подумалось: а где сейчас могут быть те тетки? Понятно, одна — на Брайтоне а другая — типа Хакамады, книжки пишет, наверное.